Куда ведет дорога?

Авторская версия. Окончательный вариант: Куда ведет дорога? // Решение. – 2012. – №37 

Каждый день мы сталкиваемся с новостями об убийствах, катастрофах, несчастных случаях, болезнях, самоубийствах. Мы ужасаемся, иногда пытаемся осмыслить происшедшее, но чаще забываем неприятные известия, как кошмарный сон. И чем чаще мелькают перед нами неприятные кадры, тем быстрее мы гоним их от себя. Вероятно потому, что мы подспудно боимся распрощаться с жизнью раньше времени. Мы гоним от себя реальность смерти. «Она вроде есть, - думаем мы, - но это не про нас». 

Жизнь берет свое. Кто погружается в работу, кто в семью, кого-то поглощают увлечения или развлечения. Бесконечная активность придает какую-то осмысленность происходящему, наполняет неким содержанием, отвлекает от неприятных мыслей. Но как бы мы ни старались забыться, сама жизнь напоминает нам, что все придет к развязке; подо всем, что мы делаем, думаем и говорим, однажды будет подведена черта.

Тогда, может быть, стоит задуматься о смерти всерьез? Зачем нужны какие-то устремления, переживания, достижения, если они рано или поздно сойдут на нет? Для чего переносить трудности, которые то и дело выбивают почву из под ног? Знаем ли мы, что ждет нас за гранью смерти, в безвестном краю, «откуда нет возврата земным скитальцам»?[1] Ответы на вопросы о смерти очень важны, потому что они, так или иначе, определяют, что для нас значит наша нынешняя жизнь. Ведь вопросы о конце – это всегда вопросы о цели и смысле.

В Америке, во времена Великой депрессии, бывали случаи, когда безработным давали трудиться просто, чтобы дать им какое-то дело и хотя бы небольшой приработок[2]. Однажды люди были наняты, чтобы строить дорогу, которая, по сути, была абсолютно не нужна и вела в никуда. Сначала люди с энтузиазмом принялись за дело, но позже, когда они поняли, что проект строительства нужен был, в основном, для того, чтобы дать им хоть какую-то работу, они сникли, потеряли интерес к тому, что делают, и начали увольняться один за другим. Дж. Уоллес Гамильтон, описавший этот случай, подытожил его словами: «Трудно строить дороги, ведущие в никуда»[3].

Давайте на минуту представим себе, что со смертью жизнь заканчивается, нас ждет гробовая доска и мрак. Тогда наш единственный шанс – вкладываться в эту жизнь: работать, творить, любить, рожать детей. Возможно, хоть что-то переживет нас, принесет пользу другим. Однако, по большей части, жизнь наша будет бессмысленна, если все наши усилия обесценит могильная плита. И прав будет мудрец, сказавший: «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» (Еккл 1:3). Сам человек ничего не приобретает, если его жизнь не имеет конечной цели. Каждый из нас становится лишь набором элементов, пришедшим ниоткуда и уходящим в никуда, по злой иронии умеющим чувствовать и понимать свою никчемность.

Шекспир проницательно говорит об этом устами принца Гамлета. Оказавшись на кладбище, Гамлет берет из раскопанной могилы череп и размышляет о скоротечности и бессмысленности жизни. Его ужасает, что рано или поздно любое достижение человека, как и сам человек, превращается в прах. Даже крупный скупщик земель в итоге оказывается владельцем небольшого клочка земли, который стал его могилой. «Стоило ли растить эти кости, чтобы потом играть ими в бабки?»[4] - грустно шутит Гамлет. Для чего жить, если смерть все равно посмеется над жизнью и всеми человеческими усилиями? 

И если решить, что смерть – это предел, то человек, столкнувшись с трудностями или бедой, чувствуя себя не в силах преодолеть эти испытания, может решить свести счеты с жизнью. Существующие связи с жизнью кажутся такими слабыми, что их можно оборвать, лишь бы избавиться от мучений. Тот же Гамлет уверен, что для многих в подобных ситуациях самоубийство – это желанная развязка: «…достойно ли смиряться под ударами судьбы… когда так просто сводит все концы удар кинжала?». Однако, дальше он признает, что в размышлениях о том, быть или не быть, многих останавливает неизвестность за порогом смерти: «Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?»[5]. Не находя ответа, люди боятся сделать шаг в неизведанное и решаются дальше преодолевать жизненные невзгоды.

Но откуда берется эта нерешительность? Что дает повод сомневаться в том, что смерть – лучший помощник? Может быть, смерть – это еще не конец? Вдруг есть что-то помимо будущей неизвестности, что может удержать нас от прощания с жизнью, что придаст цель и смысл нашим победам и провалам, радостям и трагедиям?

Давайте, наконец, рассмотрим и другой вариант: смерть – это не итог, не вселенская черная дыра, в которой мы исчезаем со всеми нашими делами, но лишь переход к иной жизни. Причем, важно понять, что если будущая жизнь мало чем отличается от настоящей, - как исповедуют некоторые религии, - то она вряд ли может быть достойной целью наших земных стараний и достижений. И вряд ли она сможет оправдать наши нынешние лишения и страдания. Наоборот, за порогом смерти нас должно ждать то, чего мы не находим здесь: жизнь исполненная любовью, милосердием, чистотой. Это должна быть та реальность, которая даст нам ответы на терзавшие нас вопросы, исцеление душевных ран, примирение с самими собой, ближними и, в конечном счете, с Тем, Кто наполняет смыслом все мироздание. 

В библейском откровении о жизни после жизни пророк описывает ее как совместное существование Бога и людей: «И услышал я громкий голос с неба, говорящий: вот, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: вот, творю все новое» (Откр. 21:3-5). Не эта ли надежда может ободрить нас мыслью, что болезни, трагедии и несправедливость жизни однажды закончатся? Не ожидание ли такого исхода укрепит и образумит нас, когда мы поддаемся суете и перестаем осмысливать собственные слова и поступки? И, наконец, не такая ли жизнь превращает смерть, которой мы так боимся, в переход к новому, желанному бытию, венчающему наш путь и расставляющему все точки над «i»?

[1] Шекспир У. «Гамлет» в русских переводах XIX-XX веков / пер. Лозинского. Акт 3, сцена 1. – М: «Интербук», 1994. – С. 665
[2] URL: http://www.bigskyfishing.com/scenic-drives/beartooth-highway.php
[3] URL: http://www.sermoncentral.com.
[4] Шекспир У. «Гамлет» в русских переводах XIX-XX веков / пер. Пастернака. Акт 5, сцена 1. – М: «Интербук», 1994. – С. 136
[5] Там же. Акт 3, сцена 1. – С. 73

Код Перова

Размышления жены над картиной В.Г. Перова "Трапеза"

Побывали недавно в Русском музее. На все было часа два или три, так что бегом-бегом по залам. Но были картины, которые зацепили. Зацепили крестьянские портреты Венецианова, особенно после множества “лиц с обложек” - наверное, так сейчас назвали бы портреты знати. И после залов портретной живописи жанровая все-таки заставляет остановиться. Но особенно зацепила перовская "Трапеза”, чаще известная как “Монастырская трапеза”.

Перов Василий Григорьевич (1833-1882) Трапеза. 1865-1876 Холст, масло. 84x126 ГРМ

Если поищете в Интернете, легко найдете описание картины, которое в двух-трех строках расскажет об “обличительной сатире”, “карикатуре на духовенство”. Но цепляет в картине не это.

На первом плане - заплывшее жиром лицо монаха, сомкнувшего руки на необъятном животе. За столом с ним - прочая “братия”: кто рассказывает сальный анекдотец, кто спешит засунуть в рот кусок, кто набирает с собой, а один недовольно, с нетерпением смотрит на прислугу, что все не может откупорить бутылку - “Сколько можно ждать?” Центр картины - более чем щедрый стол, ярко контрастирующий со скромной, практически храмовой, обстановкой. На втором плане слева - распятие, о котором вроде как забыли пирующие, справа - просящая подаяния нищенка с детьми, до которой трапезничающим тоже нет дела, на другом плане справа - барыня с мужем-чиновником, перед которой раболепно распростерся один из “братии”, а слева - откупоривающий очередную бутылку слуга.

Казалось бы, все яснее ясного. Пирующие до ожирения церковники, забывшие о своем предназначении, раболепствующие перед богачами, отворачивающиеся от нищих. Действительно, можно отнести эту картину к сатире и карикатуре.

Но карикатуры по одиннадцать лет не пишутся, вот в чем загвоздка. У Перова, действительно, немало произведений, обличающих церковь, особенно среди ранних: это и “Сельский ход на Пасхе” (запрещенный на несколько лет к показу), и “Проповедь в селе”, и “Чаепитие в Мытищах”. Но эти картины были созданы в ранний период, писались быстрее, и планов в них гораздо меньше. Они действительно обличительные и карикатурные по сути.

Перов обращался к теме веры и в поздний период, и это были уже совсем другие картины - “Христос в Гефсиманском саду” (1878), “Никита Пустосвят и спор о вере” (1880), “Первые христиане в Киеве” (1880). Если ранние картины Перова - зарисовки с натуры, то поздние - попытки осмыслить истоки и историю христианства. Получается, что “Монастырская трапеза” попадает ровно посередине. Пишется она одиннадцать лет (1865 - 1876), и даже при поверхностном знакомстве с биографией Перова видно, что за это время в его жизни многое произошло. С одной стороны, он становится признанным мастером, учителем, с другой - теряет во время эпидемии жену и детей, сближается с некоторыми из самых ярких мыслителей своего времени (его “Портрет Ф.М. Достоевского” знаком, наверное, каждому). Посмотрите, сравните два его автопортрета - 1851 и 1879 года. Вы все поймете сами.

Итак, перед нами не шарж, не быстро набросанная карикатура. Перед нами послание, которое художник писал очень долго и тщательно. Послание, в котором многое закодировано, многое требует внимательного прочтения. Давайте попробуем вчитаться.

На переднем плане - пирующая братия, центральная фигура при первом взгляде ну очень напоминает одного из нынешних церковных чиновников, а зал немного напоминает трапезную Троице-Сергиевой Лавры (впрочем, есть похожие и в других монастырях). Здесь четко прописано все, что нам так претит в сегодняшней церкви - непомерная роскошь, пошлость, лицемерие, стяжательство. Ощущение даже такое, что автор своими персонажами словно перечисляет все то, в чем обвиняют нынче (как видно, и тогда) церковь. И лица, тщательно прописанные, просто отталкивающие. И правда, напрашивается вопрос: “И это духовенство? И это церковь?”

Следующее яркое пятно - это барыня. Здесь вроде бы все тоже понятно. Один “монах” распростерся перед ней, другой раболепно указывает, мол, пожалуйте за стол. Позади барыни разномастный люд - нынешний “средний класс”, с явным любопытством разглядывающий (и явно пересуживающий) эту сцену прислуживания церковников богачам. Но по лицу барыни видно - ей самой эта сцена неприятна. Она не получает никакого удовольствия от того, что перед ней так лебезят, ей этого не хочется, да и ее престарелому супругу этого совсем ни к чему, ему бы присесть где-нибудь, и чтобы не приставали. Так что же получается? Да, есть раболепствующие перед властью и богачами церковники. Но это не значит, что их к этому принуждает та самая власть. Это - их личная инициатива, не всегда приятная и уместная для тех, перед кем они лебезят.

Итак, мы раскрыли одну из шифровок Перова. Становится интересно: что же еще зашифровано в картине? Продолжим вглядываться.

На заднем плане, позади основного стола, стоит еще один стол. Он пуст, единственная утварь - простая миска и одна простая кружка. За столом - тоже братия, но совсем другая. Простые монахи, не имеющие никакого отношения к пирующим. Связующее звено между двумя столами - два монаха, с укоризной смотрящие от заднего стола на то, что происходит на переднем плане. Для переднего же стола этого, “простого”, будто и вовсе не существует. А вот сейчас давайте попробуем взглянуть иначе на композицию, на планы.

Передний стол здесь вообще существует сам по себе, этакое “государство в государстве”. Он явно неуместен в общей, храмовой обстановке. Он со всех сторон окружен чуждыми ему элементами. Слева - иконостас, сзади - простой стол, справа - “народ”, со своим разрывом между бедными и богатыми (барыня и нищенка), а перед ними находимся мы с вами, но им до нас (наблюдающих со стороны, современников, потомков) дела тоже нет. Они сами по себе. Да, они находятся в церкви. Но они - не церковь. Они - некий “паразитирующий организм”, притягивающий к себе все внимание. А что же тогда, кто же тогда церковь?

Приглядимся к тому, что происходит за задним столом. Вот здесь и находится истинное монашество. Здесь - простота, чтение Евангелия, общение с народом (видите людей, слушающих чтение?). И здесь, вдруг, невидимо ни для кого, кроме читающего - некая птичка, словно осеняющая этот стол своим полетом. Да, это не величественный белый голубь, это не глас с небес, слышимый для всех. Это - небольшой знак Его присутствия, видимый тем, кто готов видеть. А кто в результате “готов видеть”? Читающий Евангелие и стоящий лицом к распятию, лицом к страдающему Христу.

А вот с этого момента последим за светом. Художник нам уже показал часть истинной церкви, но он показывает и больше. Церковь - это не только несколько верных. На этом же плане, параллельно заднему столу, мы видим еще два цветовых и световых пятна. Это распятие и иконостас. И таким образом, задний план простирается шире, чем передний, почти обнимает собою все остальное. Задний план - это та самая “неприметная”, но самая настоящая Церковь - распятый Христос, святые, таинства (иконостас, алтарь) и те немного верных (хотя их и не так уж мало, просто они на заднем плане, и их “закрывают” сидящие на переднем), которые непричастны к творящейся вакханалии и живут Словом Божиим (читаемое Евангелие) и Его Духом (птица).

Но не слишком ли много мы вчитали в картину? Действительно ли художник все это подразумевал? Если и есть какие-то сомнения, то Перов на заднем плане неожиданно четко прописывает слова на стене (это особенно видно на оригинале в Русском музее, и к сожалению, теряется в электронных копиях). Если смотреть на картину, то становится ясно, что четко прописанные слова предназначены для зрителя, ведь остальной фон - роспись той же самой стены с цветами и пейзажами - нарисован расплывчато, приблизительно.

Итак, мы подходим к самому главному. Перов, умело разбросав разные подсказки по всей картине, заставил всмотреться, вчитаться. Теперь хочется рассмотреть и прочитать и словесное послание. Это - четыре отрывка из Евангелий, четыре разных высказывания Христа. Перов дает нам подборку, которая вряд ли появилась бы именно в этой последовательности, а уж на стене монастырской трапезной - тем более. Первый отрывок, к сожалению, прочесть довольно сложно (из-за освещения в музее и бликов), можно только гадать. Но остальные три видны совершенно четко:

“Лазарь, выйди вон” (Ев. от Иоанна, 11:43)

“Не судите, да не судимы будете” (Ев. от Матфея, 7:1)

“Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте” (Ев. от Иоанна, 14:1)

Эти слова написаны выше всех персонажей картины, представляя словно бы надпись или некий девиз. Они явно обращены к зрителю, к аудитории. Никто из персонажей картины их не видит.

“Лазарь, выйди вон”. Это слова из истории о воскрешении Лазаря. В евангелиях представлено несколько историй о том, как Христос воскрешал из мертвых. Но только в истории с Лазарем речь идет о том, кто долго болел, уже умер и оплакан, несколько дней как схоронен и “уже смердит”. Здесь речь идет о воскрешении того, про кого все бы сказали, что и воскрешать уже нечего. Пошли необратимые процессы гниения. Но для Христа нет ничего невозможного. Он - воскресение и жизнь. И здесь эти же слова обращены к церкви, которую многие считают вконец прогнившей, неспособной возродиться. “Лазарь, выйди вон!” - напоминание нам о Том, Кто способен воскресить, возродить, обновить даже то, что, казалось бы, безнадежно омертвело и неспособно к жизни.

Остальные два послания - нам с вами. Да, то зло, какое мы видим в церкви, оно существует: стремление к роскоши и наживе, лицемерие, пренебрежение к “простому народу”, раболепное и корыстное преклонение перед властью. Но, во-первых, это еще не вся церковь, а может, и не церковь вовсе. Они сами по себе. Есть в этих же стенах настоящая церковь, где проповедуется Христос распятый, где обитает Дух Святой. А нам с вами остается следить за собой и не судить. Если есть тот, Кто способен воскрешать, так есть и Тот, Кто способен судить.

“Да не смущается сердце ваше. Веруйте в Бога, и в Меня веруйте”. Нам остается веровать и не судить. Смотреть на Христа распятого. Читать Евангелие. Стремиться к простоте. Чуждаться беззакония. И заботиться о тех, кому нужна помощь. Ведь фигура нищенки так и остается одинокой - о ней не позаботился никто. Может быть, это то, что можем сделать мы с вами?

04.04.2012 © Нина Корякина

«Вера, ищущая понимания»

"fides quaerens intellectum" (St. Anselm)

Авторская версия. Окончательный вариант: «Вера, ищущая понимания» // Решение. – 2012. – №36

Богом человеку дан удивительный дар – разум, позволяющий познавать простое и сложное, видимое и невидимое, естественное и сверхъестественное. Благодаря разуму мы сомневаемся и утверждаемся в своем мнении, оспариваем и подтверждаем. О тех, кто пренебрегает этим даром, герой Шекспира сказал так: «Что человек, когда он занят лишь сном и едой? Животное, не больше. Тот, Кто нас создал с мыслью столь обширной, глядящей и вперед и вспять, вложил в нас не для того богоподобный разум, чтоб праздно плесневел он»[1]. Те же, кто осмысливают свою жизнь, пытаются отыскать в ней свое предназначение и высший смысл.

Именно размышление над жизнью с самого начала побуждало людей исследовать, откуда они появились, зачем существуют на земле, каковы они на самом деле, и какими могут стать. Идея о том, что человек Кем-то сотворен, порождала другие вопросы: кто и как сотворил человека? как узнать о Создателе? как с ним общаться? В результате зародились такие области знания, как философия и богословие. И то, и другое стало результатом интеллектуального поиска непростых ответов на непростые вопросы.

В древней Греции «слово о богах»[2] (богословие) было частью «любви к мудрости» (философии). Оно помогало человеку осознать свое предназначение в обществе, а политику – находить верные пути управления идеологией государства. У древних евреев богословие заменяло философию, поскольку ответы на все вопросы о смысле жизни они находили в своей вере. Несмотря на существенные различия, и богословие евреев, и философию греков объединяло то, что они не были отвлеченным интеллектуальным поиском, но попытками привести человека к верному мировоззрению и правильной нравственной жизни[3].

Обратившись к строкам еврейских писаний, - то есть того, что мы называем Ветхим Заветом, - мы увидим, что для авторов Ветхого Завета размышление о делах Божьих, о Его законе – это путь к единению с Богом. Всякое знание должно было направить человека к осмыслению дел Божиих, к восхвалению Его величия и мудрости, к желанию говорить о Нем другим. Так, псалмопевец говорит: «А я буду размышлять о высокой славе величия Твоего и о дивных делах Твоих. Будут говорить о могуществе страшных дел Твоих, и я буду возвещать о величии Твоем» (Пс. 144:5-6). Но в псалмах мы видим также, что такое движение человека к Богу должно иметь верное основание: здравомыслие и мудрость должны строиться на вере в Бога и стремлении к Нему приближаться: «начало мудрости – страх Господень; разум верный у всех, исполняющих заповеди Его» (Пс. 110:10).

На страницах Нового Завета мы встречаем то же. Путь к сближению с Богом строится на вере осмысленной: «Исследуйте Писания, ибо вы думаете чрез них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют о Мне», - говорит Христос своим ученикам (Ин 5:39). А наставляя своего ученика Тимофея, апостол Павел напоминает, чтобы тот «вникал в себя и в учение, занимался сим постоянно, чтобы спасти и себя и других» (1 Тим. 4:16).

Таким образом, на протяжении всего Писания мы видим призывы к тому, чтобы вера дополнялась знанием, движения сердца движением разума. Приняв Евангелие, но не рассуждая о нем, можно было вернуться к прежним заблуждениям и образу жизни, как это сделали «несмысленные», то есть попросту «глупые», галаты (Гал 3:1). В то же самое время, только размышляя о Боге, но не уповая на Него, человек не мог достичь ничего, кроме «мудрости века сего» (1 Кор 1:20), которая в глазах Бога – лишь безумие.

Однако, история и опыт показывают, что человеку трудно сохранять баланс и легко впадать в крайности. И если раннехристианским апологетам и богословам удавалось осмысливать живой опыт богообщения с помощью философии, то во времена классического средневековья все коренным образом изменилось. Богоискательство стало подчинено философским категориям Аристотеля, и, сделавшись уделом семинарий и монастырей, получило название схоластики. Забыв о предупреждении апостола Павла о том, что знание надмевает (1 Кор 8:1), средневековые богословы внушили такую уверенность в силе человеческого познания, что утверждалось, что до веры можно дойти и путями разума. Постепенно богословие, вдохновлявшее и утверждавшее живое упование на Бога, превратилось в сборник сухих догматов. Произошло то, что позже одним афоризмом подытожит немецкий философ: «Ужасно умереть в море от жажды. Уж не хотите ли вы так засолить вашу истину, чтобы она больше никогда не утоляла жажды?»[4].

Через некоторое время маятник качнулся в другую сторону, на смену католической, а следом и протестантской схоластике, пришла мистика – поиск опыта прямого общения с Богом. Однако, быстро стало понятно, что без разумного осмысления любой опыт, откровение и даже библейский текст могут легко исказиться. Появились различные толкования Библии, которые были основаны на личном переживании. Лишенные опоры на разум и историю, эти усилия вместо познания Бога заводили ревнителей веры в дебри ересей. Понимая опасность неосмысленной веры, английский пастор и проповедник Джон Уэсли настаивал, чтобы служители из простых людей, которых он ставил во главе группы новообращенных, постоянно занимались самообразованием, постоянно читали: 

«Но я читаю только Библию!» Но тогда и других учите читать только Библию и, по тем же соображениям, только Библии и внимать. И в этом случае, не стоит дальше и проповедовать – так и Джордж Белл сказал [5]. И к чему же сии слова привели? Да к тому, что он нынче ни Библию не читает, и ничто прочее. Вот истинно чиновничье рвение! Если вам никакие книги кроме Библии отныне не надобны, то вы выше самого Св. Апостола Павла – тот в книгах нуждался. «Принеси мне книги», - пишет он. – «особенно кожаные», то есть на коже писанные. Вы же возразите: «Но у меня нет вкуса к чтению!» Так развейте его постоянным упражнением в чтении или вернитесь к своему ремеслу.»[6]

Искушение свести познание Бога лишь к вере или лишь к разуму всегда приводили и приводят к крайностям. Так, вера сердца, лишенная желания познавать, похожа на чувства влюбленного, который больше уделяет внимания романтическим переживаниям, но не пытается узнать характер, интересы и желания того, кого любит. В отношениях с Богом такая вера будет поначалу что-то чувствовать и что-то знать о Нем, но позже не заметит, как перестанет удивляться, понимать, и стремиться к большему единению с Ним. Похожую опасность таит и религия разума, стремящаяся во что бы то ни стало дать ответ на все вопросы и подробнейшим образом описать Бога, забывая о несоизмеримости Бога и нашего ума. Подобный «научный подход» вытесняет или обесценивает личный, субъективный опыт, и знание о Боге становится важнее общения с Ним.

Поэтому нам можно и нужно сочетать веру и интеллектуальный поиск. Бог не боится наших трудных вопросов, не обижается на наши сомнения. Только так мы можем начать настоящий, подлинный диалог с Ним. Только так мы будем понимать, в Кого и во что мы верим. Но при этом богословие может помочь нам не тем, что предложит готовые ответы, а скорее тем, что поможет поставить правильные вопросы, чтобы искать ответа в личном, живом общении с Богом.

Когда Христос цитирует знакомую ветхозаветную заповедь о любви к Богу, Он призывает не просто любить Бога всем сердцем, душою и силами (Втор 6:5), но также и всем своим разумением (Мф 22:27). Он говорит, что любовь к Богу – это не просто переживание, но устремление всего человека. Всё без исключения, что даровано человеку, должно познавать Бога, укореняться в Нём, служить Ему. В свою очередь, Бог откликается на такое устремление человека, открывая Себя и разуму, и чувству. Он направляет пути и мысли человека, освящая и уподобляя его Себе, придавая смысл его жизни.


[1] Шекспир У. Гамлет. Акт IV. Сцена 4. (пер. М. Лозинского)
[2] См. Платон. Государство. URL: http://www.plato.spbu.ru/TEXTS/PLATO/state2.htm
[3] «Философия в эллинистическую и римскую эпоху предстает как образ жизни, как искусство жить, как способ бытия». Философия как способ жить. Цит. по: Адо П. Духовные упражнения и античная философия. – СПб.: Изд-во «Степной ветер», 2005. – С. 13
[4] Фридрих Ницше. По ту сторону добра и зла. Ч.4:81
[5] Джордж Белл – один из сторонников Уэсли. На определенном этапе Белл исказил учение Уэсли о святости, а также увлекся предсказаниями конца света.
[6] Vol. 8: 313. The Jackson edition of Wesley's Works. (перевод Н. Корякиной)

Крест - дверь рая

Диего Веласкес. "Христос на кресте".

Крест – дверь рая // Решение. – 2011. – №35 

Последние часы земной жизни Иисуса Христа. На горе возле Иерусалима – три распятия и три человеческих трагедии. И если закономерна участь, постигшая двух распятых разбойников, то смерть Того, Кто «ничего худого не сделал» (Лк. 23:41), кажется нелепой, ужасной и несправедливой. Разве осталась какая-то надежда на праведность, мир и радость в этой жизни, если распят Тот, Кто говорил о Себе, что Он от «Бога исшел и пришел» (Ин. 8:42)?

И вот, посреди этой страшной сцены звучат слова Христа, обращенные к раскаявшемуся разбойнику: «Истинно говорю тебе, ныне будешь со Мною в раю». Возможно, их значение не было понятно даже ближайшим ученикам, стоявшим возле креста. Похоже, что и мы, современные читатели Евангелия, наталкиваясь на эту простую и одновременно глубокую фразу, не всегда до конца ее понимаем. Ее простота, с одной стороны, дает людям обрести утешение, лишний раз уверяя в безграничном Божьем великодушии и прощении. Любителям же глубины всегда было интересно, где будет правильным поставить запятую – до слова «ныне» или после него - чтобы понять, сразу ли после смерти человек попадает в рай или нет. Но так или иначе, далеко не все задумывались над тем, что произнесенное Христом в преддверии смерти слово «рай» звучит так же странно и неуместно, как радость во время похорон. Ведь насколько далеки от мысли о рае были те, кто стоял возле распятого Учителя и видел, как вместе с Его жизнью угасали и их надежды!

Гора Голгофа была местом казни осужденных и проклятых, а значит – прямой противоположностью рая. Крест, на котором умирал Христос, был тем местом, где зло этого мира показало все, на что оно способно. Именно в смерти Христа грех сорвал маски, и дьявольская злоба открылась во всей своей силе. Творение убило своего Творца, тьма попыталась поглотить Свет. «Повесивший землю — повешен. Распростерший небеса — распростерт. Утвердивший все — утвержден на древе. Владыка — оскорблен. Бог — убит»[1].

Но на кресте и Творец мира показал все, на что способен Он[2]. Дойдя до предела и сделав невозможное – убив Бога – зло выдыхается. Оно становится бессильно перед Тем, Кто «не сделал никакого греха… Будучи злословим, … не злословил взаимно; страдая, не угрожал, но предавал то Судии Праведному» (1 Пет. 2:22-23). Став добровольной жертвой человеческой зависти, трусости, эгоизма, предательства, Христос смог преодолеть их Своей любовью. Он не проклинает распинавших, но молится: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают» (Лк. 23:34).

Но для учеников должно было пройти еще три дня, чтобы упоминание о рае стало обретать смысл, и отчаяние сменилось проблесками надежды. «Неужели Он жив? Неужели это еще не конец?» - слышатся нам вопросы учеников, получивших вести о пустой гробнице, об ангелах и о воскресении. Стэнли Джонс удачно подытожил необычность и важность происшедшего в те дни: «Если Страстная пятница поставила вопрос, то Пасхальное воскресенье восставило Человека. И восставленный Человек стал ответом на все поставленные вопросы»[3].

Действительно, только воскресение Христа помогло ученикам оправдать и объяснить Его крест. Теперь открылось, что не только грех стал бессилен перед лицом всепрощающей любви, но и сама смерть отступила перед силой вечной жизни. Евреи ждали, что воскресение из мертвых, окончательное освобождение от грехов и исцеление от страданий произойдет лишь в будущем Царстве Божьем. Но вопреки всем законам природы и логики будущее, о котором так мечтал каждый, ворвалось в ход истории и стало частью настоящего. Ученики увидели, что мнимое поражение обернулось утверждением победы.

В то же самое время пришло осознание, что не будь смерти на Голгофе, не будь этой победы над грехом, то не было бы и воскресения, а вместе с ним и прикосновения нашей мрачной действительности к жизни и силе будущего века. Крест перестал восприниматься как катастрофа и конец всему, но напротив, стал местом соединения земли и небес (Кол. 1:20), стал дверью рая. Крест стал источником радости, вдохновляя христиан петь: «живоносный Крест, знамение неодолимое благочестия победы, дверь рая, верных утверждение, Церкви ограждение, которым уничтожено и упразднено проклятие, и поглощена сила смерти, и мы вознесены от земли к небесам...»[4]

Жизнь посреди смерти, рай посреди ада – весть, которую трудно понять умом, но легче уловить сердцем. Ведь когда нас одолевает повседневная суета с ее невыполненными обещаниями, равнодушием и усталостью, или когда мы сталкиваемся с болезнью, насилием, предательством, что-то внутри нас подсказывает, что это не конец, что есть и что-то другое, нечто большее, что исцелит, утешит и обнадежит. Более того, может появиться чувство, - пускай даже минутное, - что за густыми тучами скрывается солнце, и у всего происходящего есть цель и смысл. В такие моменты очень важно уловить это ощущение и начать поиск ответа, иначе суета и зло сделают свое дело – внушат идею о бессмысленности происходящего, отнимут последние силы и убьют надежду.

Всякий, кто не пал жертвой отчаяния, и чья жизнь не превратилась еще в бессмысленное существование, живет надеждой на светлое будущее. «Однажды я стану лучше… уйдут проблемы… утихнет душевная боль… все нас будут понимать и любить», - вздыхаем мы. Но это «однажды», уводя нас в будущее, в область возможного, отвлекает нас от настоящего и реального. Оно имеет все шансы превратиться в «никогда», если мы сдадимся и перестанем искать ответ здесь и сейчас. Ведь Голгофа и три дня до воскресения стали настоящей пыткой для тех, кто не постарался понять слова «Царство Божие среди вас»[5] или поверить пророчествам Христа о предстоящем воскресении.

«Истинно говорю тебе, ныне будешь со Мною в раю» - обещает Христос в казалось бы безнадежной ситуации. Нам необходимо услышать эти слова и поверить им, если мы решаемся не убегать, не прятаться, но встретиться со злом и страданием лицом к лицу. Это – путь Креста, путь преодоления, болезненный и, возможно, долгий. Но всякий, кто начинает идти им, убеждается, что умерший и воскресший Христос вовеки жив «и может всегда спасать приходящих через Него к Богу» (Евр. 7:25). А это значит, что посреди духовного мрака мы можем обрести обещанный рай, и Крест станет для нас дверью к праведности, миру и радости.


[1] Мелитон Сардийский. Слово о Пасхе, стих 95. – URL: http://mystudies.narod.ru/library/m/melito/passover.htm
[2] Wright N.T. Evil and the Justice of God: a series of lectures for 2003. – URL: http://www.forananswer.org/Top_Ath/Wright_Evil3.htm
[3] Э. Стэнли Джонс (1884–1973) – миссионер и богослов, сделавший огромный вклад в распространение христианства в Индии. Цит. по: The Resurrection of Christ. – URL: http://www.book-of-revelation-end-times.com/resurrection1.html (перевод мой – С.К.)
[4] Из службы праздника Воздвижения Креста Господня: http://azbyka.ru/bogosluzhenie/mineia/vos02.shtml
[5] Возможный перевод слов «Царство Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21).

"Увы, бедный Лютер!"

Я все чаще задумываюсь над тем, как бы Лютер отреагировал на нынешнее христианство. Стал бы он прибивать свои 95 тезисов к двери храма? Сказал бы он свое известное "На том стою..." на Вормском сейме, если бы увидел, как вкусившие свободы христиане начнут толковать и перетолковывать Слово Божие, за которое он держался крепче, чем за свою жизнь?

Уже спустя каких-то семь лет после своих Тезисов, он пишет: 

"Существует почти что столько же сект и верований, сколько и голов. Этот не признает крещение; тот отвергает Таинство Алтаря; один утверждает, что между этим миром и днем Суда будет иной мир; а другие учат, что Иисус Христос - не Бог. Нет ни одного, каким бы клоуном он не был, кто не утверждал бы, что вдохновлен Святым Духом и при этом не представлял свои бредни и мечтания как пророчества" [1] 

Свобода так легко опьяняет даже верующих людей. Вырвавшись из оков незнания, забыв о том, что Лютер не хотел новой церкви, а лишь обновленной, христиане быстро узурпировали право обращаться со Словом Божьим по своему усмотрению. Не осталось Реформации, остались только принципы, которыми вдохновлялись дальнейшие поколения. Не осталось Лютера, остался лишь идеализированный образ, который всем мнится реальным. Не осталось и Слова Божьего... только собрание цитат, из которого каждый, как из конструктора, создает свое богословие и, как следствие, свою церковь.

"Увы, бедный Йорик!" - воскликнул Гамлет, держа в руках череп своего старого друга, королевского шута, и ужасаясь тому, как могила изменила его облик, - "Ступай теперь в будуар какой-нибудь знатной дамы и скажи ей, что наложи она румяна хоть с палец толщиной, то все равно она закончит таким же лицом". "Увы, бедный Лютер!" Кто знал, что все так изменится, и Слово Божие, призванное нести людям Свет, также будет отдано в руки толпы на поругание, как некогда в Палестине при Пилате?

"Мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать", - сказал Гамлет, с отвращением глядя на череп йорика. "Мы не знаем, кто мы такие, но знаем, чем можем стать", - вынуждены сказать мы, христиане, приватизировавшие истину и глядящие с недоверием и опаской друг на друга...

"Дальше - тишина". 

[1] Цитата из: Bgl. meine Angaben 2, 389 в книге Johannes Jorgensen. "An Meine Kritik"

Лёша

Лёша // Решение. – 2011. – №34

Как правило, о вере человека мы судим по его словам и поступкам. Если в словах собеседника слышится сомнение, скепсис, недоверие по отношению к каким-то устоявшимся в христианстве понятиям, то добросовестный христианин запишет его в отряд тех, кого еще «обращать и обращать». Отношение к скептику как к “Фоме неверующему” возникает у кого-то из-за собственного христианского багажа, дающего ощущение собственной правоты и всеведения, а у кого-то - из-за страха перед теми вопросами, которые поднимают скептики. Однако, слава Богу, жизненные обстоятельства порой отрезвляют и помогают переоценить свои убеждения и возможности.

Так было и в моих отношениях с Алексеем Сикорским, или Лёшей, как звали его почти все друзья, несмотря на возраст. Он родился вскоре после войны в писательской семье. Будучи погружен в творческую среду, он и сам со временем стал писать и печататься, даже вошел в Союз писателей. Но абсолютное большинство друзей и приятелей ценили его совсем не за это. Лёша славился своей всепоглощающей страстью к раннему джазу и рок-н-роллу, своим свободолюбием и глубоким скепсисом, являя удивительное сочетание жизнелюбия и меланхолии.

Конечно же, рок-н-ролльная жизнь наложила свой отпечаток на Лёшин образ жизни. Ему еще не было пятидесяти, когда у него, заядлого курильщика, уничтожавшего по 2-3 пачки “Беломора” в день, обнаружили рак лёгких. Своевременная операция избавила его и от опухоли, и от одного лёгкого, но не от тяги к табаку. Даже зная, что цена этого пристрастия - жизнь, Лёша все не мог бросить.

Один его верующий друг, в прошлом - врач, а впоследствии наш с Лёшей пастор, говорил ему, что без веры в Бога попытки бесполезны. «Я не могу верить, я могу знать», - возражал он. «Ты не можешь знать, потому что у тебя нет личного опыта. Если ты не веришь, то хотя бы скажи: “Господи, если Ты есть, помоги мне бросить курить”. Тогда у тебя будет и опыт, и знание.» В Лёшиной памяти еще было свежо воспоминание о мучительной смерти его матери - тоже от рака. Выбора не было, и он решился помолиться такими словами перед сном. На следующее утро Лёша чудесным образом полностью избавился от своей тяжелой зависимости. Это было обыкновенное Божье чудо - и необыкновенный «прыжок веры» (по выражению одного философа), приведший Алексея к вере в Бога.

На этом заканчиваются многие свидетельства о чудесном обращении, но только не в случае Лёши. Поразительная наблюдательность и острый ум, ирония и непримиримость с любого вида фальшью не позволяли ему быть христианином в нашем привычном смысле этого слова. Да, он читал Библию, да, он ходил в церковь и молился, но его не оставляли мысли о так называемых «трудных вопросах христианства». Почему Бог допустил мучительную смерть моей матери? Почему Бог не избавит меня от других грехов так же легко, как избавил меня от курения? Почему Бог позволил пророку Илие хладнокровно убить 450 пророков Ваала? Подобные вопросы часто не давали ему покоя и приводили нас с ним к многочасовым спорам, после которых зачастую каждый оставался при своем.

После операции над Лёшей постоянно висела опасность рецидива онкологии. Поэтому вопрос смерти им воспринимался не абстрактно и отвлеченно. Зная, как мучительна бывает смерть от рака, в наших богословских разговорах он часто возвращался к этой теме, всякий раз повторяя: «Я не боюсь умереть, я боюсь умирать». Казалось бы, никто из верующих не должен задаваться таким вопросом, так как в нашей памяти всплывают слова апостола Павла: «Для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение» (Флп. 1:21). Но звучали бы эти слова для нас так оптимистично, если бы мы жили при постоянной угрозе смерти?

Около трех лет назад, когда у Лёши вдруг увеличились лимфоузлы и начались недомогания, он почти сразу понял, к чему идет дело. Однако, у него не было паники и отчаяния. И в тех самых “трудных вопросах” проглянул не скепсис, а стремление докопаться до истины и понять, что ему делать с этим опытом страданий и умирания. Вместо приглашения к спору я все чаще слышал от него просьбу привезти ему из церкви причастие.

В одно из воскресений, после богослужения, когда я готовился поехать к Алексею домой, мне сказали, что ему стало хуже и его увезли “по скорой”. Взяв причастие, я поехал к нему прямо в больницу. Когда я вошел в большую палату, то увидел что в ней, помимо навещавщих Алексея родственников, было еще шесть пациентов. Мне стало как-то неловко и показалось, что обстановка не предрасполагала к благоговейному принятию таинства. Я сказал Лёше: “Может, выйдем из палаты?” В ответ он немного удивленно посмотрел на меня и сказал: “Зачем же лишать людей Христа?” И, повернувшись к соседям по палате, спросил: “Ребята, хотите причаститься?” А потом, когда посыпались вопросы, он коротко пояснил им, зачем нужно причастие в жизни человека.

По счастью, все находившиеся в палате оказались людьми крещенными и поэтому формальных препятствий не возникло. После молитвы я, как мог, произнес наставление, и мы в тишине приняли принесенные из церкви хлеб и вино. Вскоре я ушел, оставив Алексея с теми, кого он своим неожиданным и смелым поступком на несколько минут приобщил к церкви Христовой.

На следующий день к вечеру, после очередной химеотерапии, Алексею стало хуже, он был переведен в реанимацию, еще через день он скончался. Всем стало абсолютно очевидно, что такой конец - это милость Божья. Ведь Лёша не боялся умереть, он боялся умирать...

Прошло почти полтора года со дня лёшиной смерти. Нет его, нет наших долгих богословских споров, не звучат его “трудные вопросы”, на которые всегда было так непросто найти убедительные ответы. Зато в памяти остался цельный образ человека, христианина, Алексея Сикорского, который видел вещи четче и глубже, чем многие из нас, и потому не любил компромиссов и неискренности ни в отношениях с людьми, ни в отношениях с Богом. И точку в наших спорах поставил не я, с моим семинарским образованием и “богословским багажом”, а Лёша, который не постеснялся на пороге смерти посвидетельствовать людям о своей вере во Христа. “Всякого, кто исповедает Меня перед людьми, того исповедаю и Я перед Отцем Моим Небесным” (Мф. 10:32). Вечная ему память.

От страха смерти к свободе: опыт Джона Уэсли

От страха к свободе: опыт Джона Уэсли // Решение. – 2011. – №34

Имя английского пастора и проповедника Джона Уэсли можно смело причислить к именам тех деятелей христианской истории, кого называют героями веры. Прочитав биографию Уэсли, можно удивиться его посвященности Божьему делу, неистощимой работоспособности, его бесстрашию перед лицом опасностей. Об этом говорит и его дневник, из которого нам открывается жизнь проповедника, ежегодно проезжавшего более 4500 миль по дорогам Англии, проповедавшего по 3 раза в день, призвавшего к вере тысячи людей, организовавшего новые общины и благотворительные общества. Уэсли удалось донести Благую весть до самых обездоленных и угнетенных слоев общества. По мнению исследователей, духовные и социальные перемены, произошедшие благодаря служению Джона Уэсли, помогли Англии второй половины XVIII века избежать буржуазной революции, которая к концу века потрясла соседнюю Францию.

Но личность Уэсли станет нам еще интересней, если мы посмотрим на первые 35 лет его жизни и увидим совсем другого человека. Сын пастора, воспитанный в строгих пуританских правилах, Джон старался быть во всем воздержанным, исполнительным, преданным христианскому долгу. Однако, во время своей первой и единственной миссионерской поездки в Америку в 1735 году, ему суждено было потерпеть «кораблекрушение в вере»[1] и увидеть, что он сам нуждается в спасении.

Сильные бури, часто случавшиеся во время долгого путешествия через Атлантику, бросали корабль из стороны в сторону. Огромные волны захлестывали судно, пугая несчастных путников. Испугался и Уэсли, со стыдом признаваясь в своем дневнике, что «не хочет умирать»[2]. В воскресенье 25 января, во время вечернего богослужения на корабле, начался свирепый шторм.

«Посреди псалма, которым начинается служба, море взбушевалось, раскололо грот-мачту, накрыло корабль и захлестнуло палубу, как будто великая пучина уже поглотила нас. Среди англичан начался ужасный вопль. Немцы спокойно пели. Я после спросил одного из них: «Вы не испугались?». Он отвечал: «Слава Богу, нет». Я спросил: «Но не испугались ли ваши женщины и дети?». Он мягко ответил: «Нет, наши женщины и дети не боятся умереть»[3].

Ощущение страха перед лицом смерти Уэсли воспринял как настоящее испытание своей веры, а отсутствие этого страха среди моравских верующих на корабле - как важное свидетельство их истинной христианской жизни. Настолько он был потрясен своим открытием, что тут же записал: «Это был величайший день из всех прежде мною пережитых»[4].

Боязнь смерти выявила в Уэсли черты, свойственные скорее человеку, неутвержденному в Боге: «Я колебался между послушанием и ослушанием, – у меня не было ни решимости, ни сил, ни рвения, - постоянно сомневаясь, прав я или неправ, всегда испытывая смущение и затруднение»[5]. Он обнаруживает в себе неверие, гордыню, отсутствие памятования о Боге, легкомысленность и праздность духа.[6] В январе 1738 года, на обратном пути в Англию в его дневнике мы видим полные отчаяния слова:

«Я отправился в Америку обращать индейцев. Но кто обратил бы меня самого? Кто и что избавит меня от злого и неверующего сердца? Я верую, когда благоденствую. Я могу хорошо говорить и, более того, сам верить в это, когда рядом нет опасности. Но лишь стоит смерти взглянуть мне в лицо, мой дух не находит покоя. И не могу я сказать: «смерть – приобретение![7]»[8]

Может ли христианин бояться смерти? Действительно ли он доверяет Божиим обетованиям о вечной жизни, если боится всех и вся? Живет ли верующий в свободе детей Божиих[9] или как раб трепещет перед искушениями, неизвестностью и гневом Господа? Обнаружив в себе страх, Уэсли мучался подобными вопросами. «Дай мне веру или я умру; дай мне кроткий дух или Mihi non sit suave vivere»[10], - молится он.

Через несколько месяцев по возвращении на родину Уэсли получил ответ на свою молитву. 24 мая 1738 он отправляется на собрание верующих на улице Олдерсгейт. Там, во время чтения лютеровского предисловия к Посланию к римлянам, он слышит о переменах, творимых Богом в человеке по вере в Иисуса Христа, и Святой Дух в одночасье меняет его сердце:

«…и вдруг на сердце у меня стало необычайно тепло. Я почувствовал, что я воистину уповаю на Христа, на одного только Христа в моем спасении; мне дарована была уверенность в том, что Он взял на Себя мои грехи, мои собственные, и спас меня от закона греха и смерти.»[11]

В тот вечер для Уэсли закончился переход от рабства к свободе, от страха к жизни, полной доверия Богу. Он почувствовал, что теперь ни грех, ни сомнение не имеют над ним прежней власти, но по благодати Божией он торжествует победу через Возлюбившего его (Рим. 8:37)[12].

Анализируя свою прежнюю жизнь, Уэсли пришел к выводу, что несмотря на христианские убеждения, которых он придерживался с юных лет, несмотря на внутреннюю серьезность и самоотверженное служение, в нем не было настоящей евангельской веры, которая действительно делает человека чадом Божиим, живущим в вере, любви и свободе. В проповеди «Дух рабства и усыновления»[13] он сравнивает наличие страха в человеке с жизнью иудея под законом, о которой говорит апостол Павел в послании к римлянам[14]. Есть знание о Боге, есть желание исполнять Божии заповеди, но нет благодати Святого Духа, Который бы вдохнул силы и помог преодолеть все немощи и страхи. И устами Павла Уэсли напоминает: «Вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: „Авва, Отче!"»[15].

Отсутствие страха перед смертью теперь становится для Уэсли признаком настоящей евангельской веры. В другой проповеди[16] он описывает обращение человека, который отныне уже «не боялся того, что может сделать ему человек, зная, что каждый волос на его голове сочтен. Он не боялся всех властей тьмы, которых Бог ежедневно сокрушал под его ногами. Менее всего он боялся смерти; нет, даже желал “разрешиться и быть со Христом” (Флп. 1:23)». В письмах, беседах, проповедях Уэсли призывал людей исследовать свою веру и не бояться смерти, помня, что их жизнь в Божьих руках.

В наше полное опасностей время слова Уэсли о страхе смерти звучат как нельзя кстати. Ежедневно новости рассказывают о новых катастрофах, преступлениях, убийствах, болезнях. Как легко впасть в отчаяние и как трудно бывает остановиться и вспомнить слова апостола Павла, которыми часто руководствовался бесстрашный служитель Джон Уэсли:

«Но все сие преодолеваем силою Возлюбившего нас. Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем»[17].

[1] Новый Завет. Первое послание к Тимофею 1:19
[2] The Journal of John Wesley: With an Introduction by Hugh Price Hughes. Appreciation of the Journal by Augustine Birrell. Chicago: Moody Press, 1951., p. 35 (здесь и далее, если не указано иначе, перевод мой – С.К.)
[3] Ibid., pp. 35-36
[4] Ward and Heitzenrater, Journals and Diaries, 18:143 in K. J. Collins. John Wesley: A Theological Journey. Nashville: Abingdon Press, 2003., p. 58 - пер. Н. Корякиной.
[5] Ibid., 18:213, p. 75
[6] Ibid., 18:208-209, p. 74
[7] Новый Завет. Послание к Филиппийцам 1:21
[8] The Journal of John Wesley. Op. cit., p. 53
[9] Новый Завет. Послание к Римлянам 8:21
[10] «Мне нелегко будет жить» (лат.). Ward and Heitzenrater, 18:209 in Op. cit., p. 75
[11] The Journal of John Wesley. Op. cit., p. 64 - пер. Н. Корякиной.
[12] Новый Завет, перевод еп. Кассиана (Безобразова)
[13] The Spirit of Bondage and of Adoption. Burwash, Rev N. Wesley's Fifty Two Standard Sermons. Salem, Ohio: Schmul Publishing Co., 1988, pp. 84-86
[14] Новый Завет. Послание к Римлянам 8:9-25
[15] Там же, 8:15
[16] Scriptural Christianity. URL: http://new.gbgm-umc.org/umhistory/wesley/sermons/4/
[17] Новый Завет. Послание к Римлянам 8:37-39